Опубликовано в: Время в науке и искусстве. Материалы Третьей научной конференции клуба «Урания», состоявшейся 10 ноября 2024 года. — Ганновер: Семь Искусств, 2025.

Гипотеза моя состоит в том, что Алексей Макушинский создал новый формат романа, пишущегося на историческом материале.

Существует – обладающий уже изрядной традицией — роман исторический, с некоторых пор существует также изобретённый Евгением Водолазкиным роман «неисторический» (начиная с «Лавра»; уже и продолжатели появились); Макушинский дерзнул предложить ещё одну модель отношений крупной прозы и истории. Его роман содержит некоторые элементы уже неплохо освоенной литературной практикой альтернативной истории – по версии Макушинского, погибший в Угличе царевич Димитрий остаётся в живых – его не просто спасают, а даже воскрешают, буквально возвращают из смерти (и даже подробно показано, как это делается – изнутри сознания воскрешаемого), так что здесь есть и элемент фантастики, — воспитывается своим спасителем в Курляндии, получает образование в Польше и возвращается, чтобы изменить ход истории – русской, а тем самым и европейской, и всемирной. Но в рамки альтернативной истории роман Макушинского тоже не укладывается, — тем более, что спасённый царевич Димитрий не меняет хода истории, и на это, в сущности, ни малейшего влияния не оказывает то, что вернуть себе власть в Московии пытался именно настоящий сын Иоанна Грозного, а «уж точно не Гришка Отрепьев». В качестве того, кто известен нам под именем Лжедмитрия Первого (а по версии Макушинского и самого повествователя – Димитрия единственного и подлинного), герой гибнет – в том времени, а в качестве… гммм – самого себя продолжает жить в другой исторической эпохе, отрабатывая на новый лад всё ту же биографическую модель: играя самого себя в пьесе о Димитрии в московском театре«на маленькой площади». Видно даже, как распределяются по этим эпохам его биологические возрасты: детство, юность, молодость — конец XVI — начало XVII века, ранняя-ранняя зрелость («мы были ещё очень молоды в ту далёкую зиму») – самые последние годы советской власти, 1990–1991, до путча и краха прежней жизни. Обо всём этом Димитрий рассказывает сам – письменно – извне и с (горько-иронической) дистанцией: из некоторой экстравременной точки наблюдения (и неопределяемого пространства), обращаясь к некоторой адресатке – современнице своей по более позднему из времён («Вы ещё помните это время, сударыня? Ещё по улице проезжали в час две машины, одна “Волга”, одни “Жигули”; ещё не было компьютеров…»), а может быть, и не к одной – окликая свою современницу и по времени более раннему, даже собеседничая с нею: «…прекрасно понимаю вас, ясновельможная пани…», да и не только к ним – «чтобы не утомлять вас, синьор с синьоритою…»; «…я это не хуже вашего знаю, мусью…» — в разные, разные времена и культуры обращается; из той точки, в которой он на протяжении всего романа находится, — его, предположительно, слышно во все стороны света. Оба вспоминаемых времени эмоционально очень близки ему на момент рассказа о них, совсем-свои, об обоих он говорит на правах своего, практически домашним языком, не делая между ними в этом отношении никаких различий и уж подавно не удерживая их на дистанции друг от друга: «Что я когда-то влюблен был в Марину Мнишек, это, конечно, выдумки; тут было дело государственное, державное…», — говорит он сразу же, как вспомнил своих коллег по театру. – «Еще был Шуйский (необыкновенно противный), Мнишек-папа (противный не менее, толще Шуйского раза в два с половиной), Басманов, Пётр (краснощекий, печально-веселый), Маржерет (настоящий француз), Буссов (немец, ландскнехт и задира), хворостообразный Хворостинин, еще всякие-разные. Рубец Мосальский, записной злодей, добрейшей души человек…». И оба времени в равной степени уже от него далеки. Собственно, говорить о них приходится именно поэтому.

Подробности