Татьяна Северюхина

Читая роман Сергея Соловьева «Улыбка Шакти»

Язык
 
Мне не приходилось встречать такой красоты многомерно-объёмного и точного языка общения и построения текста по его законам. «Осторожные тропы слов», «обходные пути», «засады — сродни джунглевым», меняя скорость движения, не выходя поначалу из линейной логики повествования, неизбежно встроенной в прозу, не сразу выдавшей, что это не совсем проза, задевая разные струны, глубины и высоты внутренних пространств, зная о заповедных местах, за границы которых речь не заходит, а если заходит, то как бы без себя самой.

Пишущий отделяется от собственных представлений о себе и от собственной речи. Наблюдение при отсутствии наблюдателя. И строка «Лишь то, сквозь что мы смотрим, наведено на резкость, а то, куда — в размыве», кажется, добавляет: и «кем» мы смотрим — в размыве.

Возникает вопрос, кто же пишет роман. Явно тот, кто отправлялся в Странствие, но оно таково, что в нем исчезают, а возвращаясь, проживают новый опыт речи, связанной с иными, чем здесь, формами памяти.

Разговорить мир. Движением, взглядом, танцем, словом, жестом, молчанием, пониманием, открытостью. Разговор и собирает эту открытость — к истоку.

Энергия языка возвращения испытывает саму себя. Она распределяется в тексте так, что может расходиться, как ветви дерева, может концентрироваться в узел, делая окружение незначимым, может рассыпаться перекличками, тратиться на ассоциации и повторы, может кружить большими и малыми кругами. Пресловутая линейность не удерживает дальних уходов в сторону, а они бывают очень необходимы, потому и надо писать, как будто растёт баньян, говорит пишущему возвратившийся из Странствия. Дерево — цельность, жизнь побеждает в нём, даже если камень внутри ствола. Поэтому текст и растёт так, переплетаясь, чтобы выдержать открытость.

Автор готовит читателя к тем страницам, где обращать внимания на него уже не будет, (напр., в многостраничном трансе во второй части романа), для этого и весь языковой полиморфизм текста, написанного будто на разных языках. Раскачать, разомкнуть языковой обмен с миром, раскрыть замкнутость — работа возвратившейся речи. Открыться Пространству, в котором случается Близость.

Язык — самостоятельная сила в романе, пугающая своей энергией и невозможностью ответить себе на вопрос окончательно, безлична ли она. Порой язык книги предстаёт как самостоятельное лицо.

Лексическая палитра — первое, что вызывает головокружение. Другой срез языка — регистры смысловой сложности. И два крыла, поэзия-проза — дают различать смены ритма, отношения смысла со звуком, по-разному раскрывающуюся природу гимнического и прозаического «разговора».

И вдруг об Алексее Парщикове. Моё «открытие» автора произошло, когда однажды в фб я прочла его текст, обращённый к Алексею. Это была отчаянная попытка взять всю силу языка, чтобы поджечь пространственные и временные слои, настаивающие на отдалении ушедших, до ожога, который был бы равен ожогу нехватки друга. Я поражена была, на какие удары, на какое несогласие с космосом способен язык.

«Улыбка Шакти» производит собирающую работу. Читая, пере-проживаешь себя, свои размышления, мистерия «пересборки» (не люблю этого слова, но и «перерождение» — надо знать, когда говорить), живая вода заживляет разной смертельности раны, и оставляет пространство тайны, и право неотвеченных вопросов оставаться неотвеченными. Язык романа способен (здесь спорю с автором) сделать то, что делают джунгли — рассоединить с собой.

Точнее сказать, не собирает, а вовлекает в собирание, где себя застаёшь.

Женщина

Две героини: Тая и Люба. И третья — Женя. Первое впечатление было, что женское в романе скорбно троично: несостоятельно – бессильно — обречённо. Тяжело об этом думать, как признавать собственное поражение.

Это была первая поспешная реакция, но возвращаясь к этой теме женского в романе, проступает другое прочтение.

Тая, возлюбленная и возлюбленная (повторение здесь от нежелания другого слова, хотя она и подвижница, помощница в странствии, идти рядом, совпасть в свободе, требует немалой смелости и внутренней силы). Кажется, и не разглядеть ее «худенькую, звонкую, летящую. Переметывающуюся от дерева к дереву. Что-то в ней было и от лесной мавки. С той нездешней, мнимо телесной тягой, которая вынимает душу, а то вдруг исчезнет, как не было», Таю, близость с которой настигала даже не по закону тела, а по огненному закону космогонического объятия со всеми, когда-либо приходившими в эту жизнь. Появляется она в ореоле таких описаний, что, кажется, сердце не выдержит. Но жемчужины их встреч с героем похожи на ожерелье, через которое не проходит неразрывная нить, в любой момент оно может рассыпаться, и проросшие друг в друга, ставшие одним окажутся разъяты не подвластной им чужестью: не стали волной — будьте частицами, пока не вызреет новая жемчужина. Долгой ли будет воображаемая нить?

Другая женская нота — Люба, она звучит с таким надрывом, что страницы «почты» почти всегда заставляют выбежать из комнаты, отдышаться. Люба, люба (именно так пишет автор), годы как они порознь. История расставания с ней предстаёт на страницах как свершившаяся и не свершавшаяся (пора заметить, что по большей части роман занят явлениями, которые существуют и не существуют, произошли и не произошли), она продолжается падающими в почтовый ящик записками, иногда кажется, что иная из них переиначит весь ход событий, напоит пустоты ненаписанного счастьем Близости, Люба знает и о Странствии (она в нём жила), и о том, что пишется, она чувствует малейшие изменения языка (так говорит о новых текстах: «незаживающе прекрасны, в них появился тот чуткий баланс, которого раньше иногда не хватало из-за всё нарастающего суфийского кружения, а в последних — мне так нравятся эти как бы внезапные переходы, эта неожиданная, на вдохе, задержка дыхания. А еще этот странный союз мысли, наблюдения и обнаженной эмоции — они ведь и так редко в паре ходят»), он называет её «лучшим из созданного господом», кажется, что поверх расставаний и расстояний строится световой мост — мост над браками, разводами, ревностью и несчастьем…

Тяжелее всего говорить о погибшей дочери, о Жене. Ведь это её звонкость и рассветность, которую, парадоксально, слышишь и видишь уже после сообщения о случившемся (так построены связи), и вообще всё о ней — после, после, — даёт надежду, что вот же, происходящее между ею и пишущим — это как раз то, ради чего жизнь стоит жить (о, если б люди дарили друг другу эту стоящесть), но разве такая надежда (под знаком «после») — надежда? И он обречен перебирать слова, события, сцены, выискивая там возможность поворота, выхода в другую дверь-окно, всё повернуть по-другому, но с каждым витком этого поиска, всё тяжелее и очевидней становится обречённость.

Близость

В сердце Пространства — феномен Близости. Вызвать ее по своему усмотрению — невозможно, решиться или согласиться на неё — значит иметь дело не с ней. Ни удержать, ни длить её, ни вырваться, если ею захвачен. В ней нет нас здешних, и говорить о ней ещё сложнее, чем обо всём предыдущем (непростая триада выбрана: Странствие, Пространство, Близость), роман и не говорит — он о ней вопрошает. Вопросами, ответов на которые нет.

Неразделённость — слабое слово. Отталкивание от известного не проясняет неизвестное, но отталкивание почему-то происходит, в нём есть направление, соотносящее несоотносимое.

Близость не спасает. Опять «не». Читающий брошен в искушение понять, разобрать, рассудить. Шаблон, по которому кромсает всё мельница житейских упрощений. Близость — она же «чудесность», «неслучайная случайность», «случайная неслучайность» — нерукотворна, случается в Пространстве с теми, кому выпало подойти к пределу и перейти, рассоединиться с собой. «И радуюсь я — чудеса побеждают. Именно они ведь и есть настоящая реальность».

Близость непредсказуема и в том, как она возникает, и в том, длится ли она, и в том, обернётся ли отдалённостью. «Два человека летят, светятся как одно, единое, и падают как подкошенные — в чужести и немоте. И всё повторяется раз за разом, и ничего с этим сделать не могут». Близость мерцает, и в чтении освещается этими вспышками. Её появление — милость, в которой нестерпимая Близость Бога. И нестерпимость этой догадки.

О нем

В нем живёт жажда, алкание, внутренний огонь. Это трудно, вернее — невозможно, выдержать. И алчущему, и тем, кто с ним, если не знают (не умом, а такой же алчбою), что это такое. Внутренний огонь не проходит, не насыщается.

Жаждет он того, что потребует разрыва своих оболочек, сосудов, сухожилий, потребует проходить через проверку и испытания (а стерпишь, если наотмашь и по лицу, а если ударом, не предназначенным оставить живым? А стерпишь, если женское всё время будет уходить-разрушаться?). И он терпит.

Зовущее его — не больше, не меньше, основание мира, «точка схода всего и вся».

Насколько найденное им, а он долго шёл вверх против устоявшихся течений, — привязано к месту? Роман оставляет с вопросом (на каждой следующей ступени и шаге всё более трудным), останется ли ищущий верен этому зову, если лишён будет места, там в хижине у огня или у дерева вблизи тропы к водопою, где он встретил нестерпимую близость бога, где подарено касание инаковости, выход в неразмеченность исчезновения.

Индия

Есть в романе ещё одна женщина. Многолика. То появится из темноты тонко прорисованной испуганностью босоногой девочки; то в ярком мареве сверкнёт — не отвернёшь взгляда — магнитом женской стати, обёрнутой в полыхающие одежды, не скрывающими зрелой чувственности; то взглянет достоинством тысячелетий…. Имя её Индия. Та единственная, кого он нарекает женой. Называет домом хижину, место у огня, землю, всё, где она есть. И свет находит его. Время становится незначимым, Странствие, Пространство, Близость — случившимися. Близость мерцает, и на этом мерцании держится мир. Оставляя нас с несоразмерной нам тайной, перед которой жизнь не может быть проиграна.