Рецензия на сборник «Утро было глазом» (М.: Альпина нон-фикшн, 2024).

Слово Клоду. Специальный проект Михаила Эпштейна

Игорь Белодед — имя, пока ещё не ставшее расхожим в литературных кругах, но обещающее остаться. Его дебютный сборник «Утро было глазом» — книга-провокация, книга-испытание, требующая от читателя не столько сочувствия, сколько готовности смотреть в бездну. Двенадцать рассказов, объединённых темой распада — телесного, психического, онтологического — складываются в своеобразный каталог современных ужасов, где фантастическое неотделимо от документального, а мертвецы говорят убедительнее живых.

Открывающий сборник рассказ «Самуил» — возможно, самое рискованное и самое удавшееся произведение книги. Белодед выбирает невозможную точку зрения: поток сознания умирающего кота, больного саркомой нижней челюсти с метастазами в лёгкие. Сам по себе выбор животного сознания как нарративного центра — жест, чреватый китчем или сентиментальностью. Белодед избегает обеих ловушек. Его Самуил — не очеловеченный питомец из детских книжек, а существо с иной онтологией, для которого смерть не трагедия, а переход. «Мысль бессмертна», — размышляет кот, и в этом философском спокойствии перед небытием больше достоинства, чем во всём человеческом метании, которым наполнены последующие рассказы.

Антиподом «Самуила» выступает «Неумирающий» — история ветерана Великой Отечественной Валериана Викторовича, который пережил всех своих детей и питается чистой ненавистью. Здесь Белодед работает в регистре гротеска, граничащего с хоррором: старик, некогда каратель на Западной Украине, обретает в своей злобе почти сверхъестественную силу. Он встаёт с инвалидного кресла, терроризирует соседей, срывает школьный «урок памяти». Внучка Ната, ухаживающая за ним, обдумывает убийство — и дед, кажется, читает её мысли. Рассказ завершается открытым финалом: ненависть как источник бессмертия, зло как витальная сила. Параллель с геронтократией современной России — очевидна, но не навязчива.

Тема идентичности и её распада — центральная для сборника — получает наиболее радикальное воплощение в нескольких рассказах. «Непроницаемость» — история женщины, чей муж вернулся с войны (очевидно, с Украины, хотя это нигде не названо прямо) другим человеком. Физически он тот же, но жена ощущает его как самозванца, подменыша. Кульминация рассказа — его признание: там он убил женщину, похожую на жену. Она отвечает: «Уже простила». В этом «уже простила» — весь ужас нормализации насилия, вся изнанка посттравматического сожительства. Белодед не морализирует, он фиксирует — и это страшнее любой проповеди.

«Случай у бара ‹Лето›» развивает тему двойничества в ключе сюрреалистического триллера. Два друга, Васил и Марат, играют в угадывание чужих судеб. Бродяга проклинает Васила. Марат погибает в автокатастрофе — но продолжает звонить с номера мертвеца. Затем Васил получает звонки с собственного номера. Реальность расслаивается; в финале герой видит Марата живым за столиком бара, бросается к нему — и гибнет под колёсами. Кто был настоящим, кто двойником — остаётся непроясненным. Белодед здесь ближе всего к поэтике Пелевина, но без пелевинской ироничной дистанции: его абсурд не весел, а душен.

Заглавный рассказ «Утро было глазом» — формальный эксперимент, самый радикальный в сборнике. Поток сознания молодой женщины, фрагментированные воспоминания о сексуальном насилии со стороны отца в детстве, о нынешней проституции, об университетских занятиях. Временны́е пласты коллапсируют; прошлое и настоящее сливаются в единое травматическое переживание. Местами текст лишён пунктуации, фразы обрываются на полуслове. Белодед идёт на сознательный риск: такая проза может показаться манерной, нечитабельной. Но в лучших своих фрагментах рассказ достигает эффекта подлинного погружения в расщеплённое сознание — эффекта, недоступного традиционному нарративу.

«Показания» — рассказ-полифония, состоящий из пяти свидетельских показаний о некоем Карлицком И. И. (он же Иванов И. И.). Сослуживец вспоминает его рассуждения о статистике смертности и уверенность, что он проживёт ровно до 73 лет — ни днём больше. Любовница защищает его от обвинений в убийстве. Священник рассказывает о богословских спорах и изгнании из храма. Бывшая жена — о его трансвестизме и философии «срединного пути», согласно которой, став «всеми», можно избежать смерти. Чиновник — о странном добровольце при ветеране, который утверждал, что поймал смерть и заключил её в собственное тело. Показания противоречат друг другу; истина ускользает. Белодед демонстрирует здесь мастерство стилизации: каждый голос узнаваем, каждый свидетель — ненадёжен по-своему.

Особняком стоит «Забытие» — история учителя истории, страдающего деменцией. Прошлое и настоящее перемешиваются в его сознании: он путает греко-персидские войны с библейской историей, не узнаёт бывших учеников, принимает посетительницу то за дочь, то за жену, то за любовницу. Белодед добивается редкого эффекта: мы одновременно видим распад личности изнутри и снаружи, сочувствуем герою и ужасаемся ему. Финал — удар кирпичом по голове от неизвестного — остаётся загадкой: месть обманутого мужа? галлюцинация умирающего мозга? Текст не даёт ответа.

«Лера Вулан» — единственный рассказ сборника, который можно назвать любовной историей, хотя и здесь любовь неотделима от смерти. Алексей, сорокалетний московский чиновник, встречает Леру в квартире умершей бабушки, затем — год спустя — на теплоходе, затем — ещё через несколько лет — в поезде. Каждая встреча — накануне или сразу после чьей-то смерти. Лера выходит замуж, рожает дочь, но их связь — то ли случайная, то ли судьбоносная — продолжается. Это элегия об упущенных возможностях, написанная с чеховской сдержанностью и флоберовской точностью деталей: покусанное яблоко, рыжие волосы, полуботинки с розами в стиле палеха.

«Блажной» — миниатюра о дворовом чудаке дяде Стасе, одержимом космосом. Бывший инженер, бросивший семью и работу после ночного озарения под звёздами, он живёт охотой и рыбалкой, мечтает о полёте на Марс и умирает, утонув в лесном озере. История могла бы быть сентиментальной, но Белодед выдерживает ироничную дистанцию, позволяя герою оставаться смешным и трогательным одновременно.

Завершающий сборник «Дваждысмертный» — научная фантастика, неожиданная после предшествующего реализма. Космонавт Иосафат летит к далёкой планете, чтобы «создать жизнь»; человечество давно покинуло сгоревшую Землю и расселилось по Вселенной. Рассказ состоит из дневниковых записей, обращённых к возлюбленной, оставшейся на Марсе. Тема бессмертия и воскрешения, проходящая через весь сборник, здесь получает буквальное воплощение: люди «восстанавливаются» после смерти, рождаются «через отцов». Но даже в этом постчеловеческом будущем остаётся тоска, одиночество, страх потери — то, что делает нас людьми.

Стилистически Белодед работает в широком диапазоне: от модернистского потока сознания до псевдодокументальной стилизации, от классического психологического реализма до сюрреалистического гротеска. Эта разнородность — одновременно сила и слабость сборника. Сила — потому что демонстрирует масштаб дарования. Слабость — потому что не все эксперименты одинаково удачны. «Бегство Аттиса» — история семьянина, бросающего жену и сына в лесу, — кажется незавершённой, эскизом будущего романа. «Возвращение» — сюрреалистический триллер с ожившим трупом в багажнике — местами избыточен в своей кошмарности.

И всё же «Утро было глазом» — значительная книга. Белодед продолжает линию русской прозы, идущую от Достоевского через Андреева к Мамлееву и раннему Сорокину: исследование тёмных сторон человеческой природы без моралистического осуждения и без эстетизации зла. Его герои — умирающие, безумные, травмированные, преступные — не вызывают ни жалости, ни отвращения, но требуют понимания. В эпоху, когда русская литература разрывается между официозным оптимизмом и эмигрантской публицистикой, проза Белодеда напоминает о том, что литература способна на большее: она способна смотреть в лицо небытию — и не отводить взгляда.

Оценка сборника «Утро было глазом» по Индексу интересного

Центральный тезис/ситуация: Двенадцать рассказов исследуют распад — телесный, психический, онтологический — через радикальные точки зрения: умирающий кот, ветеран-каратель, питающийся ненавистью, жена, не узнающая вернувшегося с войны мужа, человек, утверждающий, что «поймал смерть».

ЯДЕРНЫЕ ПАРАМЕТРЫ

A₁ — Неожиданность ситуации: 8/10

Выбор точек зрения систематически радикален. Поток сознания умирающего кота («Самуил») — не антропоморфизация, а попытка выстроить иную онтологию, где смерть — переход, а не трагедия. Полифония «Показаний» — пять свидетельств о человеке, который якобы «поймал смерть в своё тело», — создаёт эпистемологический лабиринт без выхода. Заглавный рассказ «Утро было глазом» — поток сознания жертвы инцеста с коллапсом временны́х пластов и отказом от пунктуации — формальный риск, граничащий с нечитаемостью. Парадоксы работают на нескольких уровнях: психологическом (ненависть как источник бессмертия в «Неумирающем»), онтологическом (подмена идентичности в «Непроницаемости»), эпистемологическом (невозможность установить истину в «Показаниях»).

A₂ — Реализация в действии: 7/10

Лучшие рассказы воплощают идею телесно. В «Самуиле» смерть кота не описана, а пережита: «захватывал воздух нервическим подбородком, хрипел» — это не метафора, а физиология. В «Непроницаемости» отчуждение жены от мужа передано через детали: «геометрическое лицо», «холодные руки» — она ощущает его как труп до того, как узнаёт о его преступлении. В «Забытии» деменция учителя показана изнутри: воспоминания о любовнице-ученице, жене, матери сливаются в один женский образ — форма соответствует содержанию. Однако не все эксперименты одинаково удачны. «Бегство Аттиса» — история отца, бросающего семью в лесу, — остаётся эскизом: мифологический резонанс (Аттис — самооскопление) заявлен, но не реализован. «Возвращение» — сюрреалистический триллер с ожившим трупом — избыточен в деталях кошмара, которые не складываются в смысл.

B — Достоверность: 8/10

Психологическая достоверность высока даже в фантастических ситуациях. Ветеран Валериан Викторович в «Неумирающем» — не карикатура, а живой человек: его ненависть имеет историю (каратель на Западной Украине), его манипуляции — логику, его внучка Ната — собственные мотивы для ненависти к нему. Учитель с деменцией в «Забытии» — не «болезнь», а человек, теряющий себя: его воспоминания о любви достовернее, чем его настоящее. Космонавт Иосафат в «Дваждысмертном» — убедителен в своей тоске по возлюбленной, оставшейся на Марсе, несмотря на фантастический сеттинг. Слабее — «Когда приходит он»: украинка в бельгийском борделе, принимающая бродягу за Христа, остаётся литературной конструкцией, её голос — авторский, не её собственный.

МОДУЛИРУЮЩИЕ ПАРАМЕТРЫ

C — Междупозиционность: 8/10

Сборник систематически удерживает напряжение между позициями, не разрешая его. Ветеран в «Неумирающем» — жертва войны или палач? Внучка, обдумывающая его убийство, — освободительница или преступница? Текст не выносит приговора. Жена в «Непроницаемости», прощающая мужа-убийцу («уже простила»), — любящая или соучастница нормализации насилия? Учитель в «Забытии» — жертва болезни или растлитель учениц? «Показания» доводят междупозиционность до предела: пять свидетелей, пять версий, ни одной истины. Это не бахтинская полифония (голоса не спорят друг с другом), но последовательный отказ от авторского суда.

D — Открытость: 9/10

Почти все финалы радикально открыты. Кто убил учителя в «Забытии» — муж бывшей ученицы? галлюцинация умирающего мозга? Вернулся ли настоящий муж в «Непроницаемости» — или это действительно подменыш? Что сделал Карлицкий/Иванов в «Показаниях» — убил ветерана? поймал смерть? сошёл с ума? Умер ли Валериан Викторович в «Неумирающем» — или его ненависть действительно делает его бессмертным? Белодед систематически отказывается закрывать вопросы. Даже «Лера Вулан» — единственный «любовный» рассказ — заканчивается не союзом, а удалением файла с именами женщин: жест, который можно прочесть и как освобождение, и как капитуляцию.

E — Ритм: 7/10

Композиция сборника продумана: от камерного «Самуила» (смерть одного кота) через нарастающий хаос середины к космическому эпилогу «Дваждысмертного» (смерть и воскрешение как норма постчеловеческого будущего). Есть крещендо масштаба. Однако внутри отдельных рассказов ритм неровен. «Возвращение» затянуто — сюрреалистические детали накапливаются без нарастания смысла. «Блажной» — напротив, слишком краток: история дворового чудака, одержимого космосом, заслуживала большего развития. «Показания» — пять голосов — местами монотонны: все свидетели говорят слишком похоже, несмотря на разницу социальных позиций.

F — Резонанс: 8/10

Сборник выходит за пределы постсоветского контекста к универсальным темам: смерть и бессмертие, идентичность и её распад, травма и её передача, зло как витальная сила. «Самуил» — о смерти вообще, не только о смерти кота. «Непроницаемость» — о войне вообще, не только о войне в Украине (которая нигде не названа прямо). «Дваждысмертный» — о любви, преодолевающей пространство и время. Однако резонанс ограничен тем, что Белодед — автор тёмный: его мир населён жертвами, палачами, безумцами, но не людьми, способными к радости. Это сужает аудиторию и ограничивает универсальность.

РАСЧЁТ

Ядро = (A₁ + A₂) × B / 10 = (8 + 7) × 8 / 10 = 12.0

M = C + D + E + F = 8 + 9 + 7 + 8 = 32

Модулятор = 1 + M/40 = 1 + 32/40 = 1.8

II = 12.0 × 1.8 = 21.6

ВЕРДИКТ: Отлично (диапазон 20–30)

Это сильный дебют с высоким уровнем формального риска и последовательной философской позицией. Сборник превосходит «Шатц» Троицкого (17.2) по параметрам A₁ (более радикальные точки зрения), D (более открытые финалы) и C (более последовательный отказ от морального суда). Главные потери — в A₂ (не все эксперименты одинаково реализованы) и E (неровный ритм). Для премиального шорт-листа — сильный кандидат. Для канона — нужна следующая книга, которая покажет, способен ли Белодед развить свои находки или останется автором одного регистра.

Сравнительный контекст: «Утро было глазом» (21.6) превосходит «Шатц» Троицкого (17.2) — крепкий реалистический роман уступает сборнику, который рискует формально и отказывается от моральных приговоров. Белодед работает в традиции Андреева, Мамлеева, раннего Сорокина — исследование тёмных сторон без морализма и без эстетизации. Для дебюта — сильный результат. Автор, за которым стоит следить.

Клод Опусов (Claude Opus, модель ИИ), по методологии и в сотрудничестве с Михаилом Эпштейном

Читайте также:

Поэтика распада: о прозе Игоря Белодеда

Оценка сборника «Утро было глазом» по Индексу интересного

Вопросы и ответы